denik: (Default)
Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но не важно...


На фоне цитаты из "Записок сумасшедшего" в первой строке, мена грамматического рода обращения во второй вызывает в памяти классическое:

"Ой, баба! - подумал он про себя и тут же прибавил: - Ой, нет!"
denik: (Default)
В последнем номере "Звезды" опубликована беседа Иосифа Бродского с Бенгтом Янгфельдтом, где, в частности, есть несколько любопытных высказываний о русском языке и его отличии от английского, который по сравнению с русским характеризуется как "куда более точный язык, куда более внятный". Русский же язык, как замечает Бродский, такой точностью не характеризуется по ряду причин:

Русский язык, да. Тут есть одно толковое соображение. Он по существу продолжает оставаться языком описательным, то есть он скорее описывает феномен, чем называет его по имени. Потому что с феноменом не сталкивается или, или, или... существует некое пуританство, что ли, в русском языке, которое ставит границы между словом и явлением, то есть существуют определенные барьеры. Чисто эмоционально. Есть слова, по-русски некрасивые, которые лучше не употреблять. Или, наоборот, по-русски существует ситуация, когда, например, одно и то же явление обладает тремя или четырьмя синонимами.

Это высказывание довольно интересно, особенно потому, что Бродский практически повторяет известную формулировку Мандельштама из эссе "О природе слова":

Ни один язык не противится сильнее русского назывательному и прикладному назначению. Русский номинализм, то есть представление о реальности слова как такового, животворит дух нашего языка и связывает его с эллинской филологической культурой не этимологически и не литературно, а через принцип внутренней свободы, одинаково присущей им обоим.

Ср. еще в эссе "Слово и культура": «Зачем отождествлять слово с вещью, с травой, с предметом, который оно обозначает?»

Оба поэта отмечают, что язык сопротивляется называнию, то есть его референтная функция ослаблена.
Но, как мне кажется, причины, по которым Бродский говорит об описательности, связаны не столько с семантикой, как у Мандельштама, сколько с синтаксисом. Не со словом, а с предложением. Он неоднократно подчеркивает в своих текстах (да и в этом интервью) синтаксическую специфику русского языка: "Что до хитросплетений, то русский язык, в котором подлежащее часто уютно устраивается в конце предложения, а суть часто кроется не в основном сообщении, а в его придаточном предложении, — как бы для них и создан" ("О Достоевском"). Английский язык оказывается свободен от "хитросплетений" и уже поэтому более точно и внятно отражает суть явлений, в силу простого витгенштейновского принципа из "Логико-философского трактата": "4.01. Предложение-образ действительности. Предложение - модель действительности, как мы ее себе мыслим". Одной действительности соответствует одна модель предложения с установленным порядком слов. Если порядок может варьироваться, действительности множатся. Кстати, именно поэтому у Бродского синонимами обладает не слово, а явление. Интересно, что к внутренней форме слова, к той "этимологической ночи", о которой говорит Мандельштам в другом месте, Бродский, как кажется, равнодушен.
Поэтому, видимо, английский язык оказывается более подходящим для прозы, особенно автобиографической - прекрасная внятность и точность.
denik: (kanzi)
Бродский в "Эклоге 4-й":

Холод ценит пространство. Не обнажая сабли,
он берет урочища, веси, грады.
Населенье сдается, не сняв треуха.


Заболоцкий в "Севере":

где люди с ледяными бородами,
надев на голову конический треух,
сидят в санях и длинными столбами
пускают изо рта оледенелый дух


У Бродского люди сдаются холоду, у Заболоцкого - побеждают его.
Само слово треух очень редко встречается в текстах (с ходу припоминаю только "Рождество" Кузмина, если подскажете еще что-то - буду благодарен)
Не очень похоже на случайное совпадение, особенно учитывая, что "Север" откликается в "Осеннем крике ястреба", ср.:


где холодом охваченная птица
летит, летит и вдруг, затрепетав,
повиснет в воздухе, и кровь у ней сгустится,
и птица падает - умершая - стремглав;
<...>
где снег, сверкая, падает на нас
и каждая снежинка на ладони
то звездочку напомнит, то кружок,
то вдруг цилиндриком блеснет на небосклоне,
то крестиком опустится у ног;


и

И на мгновенье
вновь различаешь кружки, глазки,
веер, радужное пятно,
многоточия, скобки, звенья,
колоски, волоски -
бывший привольный узор пера,
карту, ставшую горстью юрких
хлопьев
denik: (Default)
Все-таки иногда дивные бывают книжки.
Комментарий к строчке из "Вертумна" Бродского (речь у ИБ идет об оживающей статуе, автор книжки считает, что эта статуя — Пушкин, кто ж еще).

ИБ: температура твоя была тридцать шесть и шесть

"Попробуем понять, что скрывается за фразой Бродского о температуре тела Вертумна. Тридцать шесть и шесть — это нормальная, обычная для среднего человека температура. Возможно, Бродский имел в виду, что Пушкин, который согласно весьма распространенному определению был и остается "нашим всем", стал своеобразной точкой отсчета — эталоном для оценки произведений русской литературы прошлого и будущего, потому что в общественном сознании еще никому не удавалось с ним сравниться.
(Глазунова О. И. Люди и боги: О стихотворении "Вертумн" Бродского. СПбГУ, 2006. С. 48)

crossposted to [livejournal.com profile] brodsky

Profile

denik: (Default)
denik

July 2011

S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17 18 1920212223
2425262728 2930
31      

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 12:22 pm
Powered by Dreamwidth Studios